Архивная копия старого сайта Одесского литературного музея (2009–2019), восстановлена по снимкам Web Archive. Часть страниц и изображений не сохранилась — указатель сохранившихся страниц. Действующий сайт музея: museum-literature.odessa.ua
 |
|
 |
||||
_29.jpg){kind=small} |
_30.jpg){kind=small} |
|||||
|
Режим работы: с 10:00 до 17:00, кроме понедельника
Сад скульптур работает без выходных в летнее время с 10:00 до 21:00, в зимнее время с 10:00 до 17:00 Адрес: г.Одесса, ул, Ланжероновская, 2
Телефон: 8 (048) 722-33-70
|
||||||
|
|
||||||
_1.jpg)
_06.jpg) |
_07.jpg) |
_08.jpg) |
| -Фотогалерея | -Музейщики смеются | -Сад скульптур |
_23.jpg){kind=small} |
Зависть к Юрию Олеше
3 марта 2009 г. – 110 лет со дня рождения Юрия Олеши.
В связи с этим Одесский Литературный музей проводит выставку «Оправдание зависти» и специальную лит-арт-акцию «Зависть к Юрию Олеше». Основа нашего проекта - скандально знаменитый роман «Зависть», главное произведение писателя. Споры вокруг этого романа не утихают и сегодня. Загадка личности и 30-летнего молчания «короля метафор» Юрия Олеши волнуют многих. Представляем наш взгляд на судьбу и личность этого гениального художника. С любовью, состраданием и восхищением. - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -
Выставка «ОПРАВДАНИЕ ЗАВИСТИ» решена в эстетике и на материалах советского авангарда 20-х, 30-х годов (Маяковский, Родченко, Мейерхольд и др.). Визуализируется судьба художника на сломе времен, личность и творчество Юрия Олеши в контексте эпохи. Победители и побежденные. Слабые и сильные. Невроз эпохи. Зависть. Молчание. Один из разделов выставки - «Образы зависти»: молодые художники, студенты училища им. Грекова представляют свои живописные и графические работы - впечатления от романа «Зависть». Выставка будет действовать с 3 марта по 3 апреля. Лит-арт-акция «ЗАВИСТЬ К ЮРИЮ ОЛЕШЕ» - это презентация выставки и диспут. Основная тема диспута – зависть. Можно поспорить с Юрием Карловичем, а можно и согласиться с ним: «Всем завидую и признаюсь в этом, потому что считаю, скромных художников не бывает, и если они притворяются скромными, то лгут... и как бы своей зависти не скрывали за стиснутыми зубами – все равно прорывается ее шипение…Зависть и честолюбие есть силы, способствующие творчеству... это не черные тени, остающиеся за дверью, а полнокровные могучие сестры, садящиеся вместе с гениями за стол». ВСЕ НА ДИСПУТ! - Дайте свое определение зависти и антоним к понятию «зависть». - Готовы ли мы признаться в собственной зависти так, как это сделал Олеша? - Побуждает ли зависть к полезной деятельности? - Обостряется ли зависть из-за противоречий с эпохой? - Что делать современным завистникам Кавалеровым? - Можем ли мы завидовать Олеше, а в его лице - всей «старой» настоящей литературе? В программе: - Просмотр фрагментов немого фильма «Строгий юноша» по сценарию Ю. Олеши - Джаз-банды старого и нового мира 3 марта, 16.00, Одесский Литературный музей. Контактные телефоны: 722-33-70, 8-050-495-20-12 Читайте роман «Зависть» Юрия Олеши по ссылке: http://www.booksfreeonline.com/stories_part2/OLESHA/zawist000.html _____________________________________________________________ Меценат проекта: Евгений Деменок Медиа-партнер: ТК АТВ Автор проекта: Лала Алескерова. Главный художник: Анатолий Хивренко Модератор диспута: Дмитрий Резанов Музей благодарит: - Я. М. Михалевича и ООО «Архо» за предоставленное оборудование - Одесскую государственную научную библиотеку им. Горького за предоставленные материалы Юрий Карлович Олеша (1899 – 1960) – одна из самых загадочных и горьких писательских судеб советской эпохи. Он, что называется, умер в своей постели, политическим репрессиям не подвергался. Но тонкий, изысканный талант Олеши оказался в самом зловещем смысле слова несозвучен эпохе. Впрочем, объяснять его затянувшееся почти на 30 лет молчание внутренними разногласиями с режимом - обидное для писателя упрощение. Знаменитый автор «Трех толстяков» оставил нам не очень большое литературное наследие. Но зато какое! Блистательный роман «Зависть», несколько филигранных рассказов, пьесы и удивительную книгу размышлений о времени и себе, изданную после его смерти под заголовком «Ни дня без строчки». Не так давно в более полном варианте и другой композиции она появилась под названием «Книга прощания». Юрий Олеша – один из великих одесситов, представителей «юго-западной» литературной школы, прославивших наш город. «Чтобы родиться в Одессе, надо быть литератором. Я, впрочем, родился в Елисаветграде, но всю лирику, связанную с понятием родины, отношу к Одессе» - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -
ПЬЕРО БЕЗ ПУДРЫ Е. Каракина Королевское звание в одесской прозе принадлежит не только Исааку Бабелю. Есть в этой прозе еще один король - король метафоры, Юрий Олеша. Правда, сам он называл себя лишь владельцем лавки метафор. Но прочие титулуют его королем - он видел метафорами, слышал метафорами, чувствовал метафорами, жил метафорами и умер с метафорой на устах. "Вы меня переворачиваете, как лодку", - были его последние слова, сказанные больничной медсестре. Юрий Карлович Олеша, чья главная книга, писавшаяся всю жизнь, вышла лишь через пять лет после его смерти, а наиболее полный ее вариант - еще тридцать четыре года спустя. Помимо этой книги, названной когда-то "Ни дня без строчки", а ныне "Книгой прощания", Олеша написал сказку "Три толстяка" и роман "Зависть". А еще – рассказы и пьесы. А еще - сценарии, множество стихотворных фельетонов и немного стихов, которые принято называть юношескими. Роман "Зависть" совсем коротенький, "Три толстяка" тоже не слишком массивны. В общем, собрание сочинений Олеши потянет на три тома, один из которых составят примечания. М-да, не густо для короля, и не так уж много для писателя, который прожил целых шестьдесят лет и еще один год впридачу. Если, конечно, предположить, что талант измеряется количеством томов. Или в деньгах. Тезка Юрия Карловича, поэт Левитанский, рассказывал, что как-то повстречал его на московской улице, с папкой подмышкой: - Вот, - сказал тридцатипятилетнему, значит по тем меркам, молодому, поэту мэтр Олеша, - полюбуйся, что мне подарили в Союзе (Союзе писателей, разумеется - Е. К.). Папка представляла собой "юбилейный адрес", который Юрию Карловичу вручили в честь шестидесятилетия. - Лучше бы деньгами, - печально вздохнул Олеша. Безо всякой иронии. Если Эдуард Багрицкий, тщательно скрывая личную жизнь, стал жертвой собственной легенды о беззаветном романтике революции, то Юрий Олеша - жертва своего имиджа антигероя. Юрий Карлович прямо-таки настаивал на своей неприглядной маске. Олеша-скандалист, Олеша-пьяница, стреляющий трешку, чтобы выпить, Олеша - завсегдатай ресторана "Националь", брызжущий фейерверком метафор перед случайным собутыльником. Да, да, так вел себя тот самый, "тишайший, благовоспитанный юноша", тот девятнадцатилетний драматург, которому целовали руки гимназистки. Сплетни об Олеше-дебошире из уст в уста передавались по Москве пятидесятых - с сожалением или тайным злорадством. Живы они и теперь. Например, история о том, как Юрий Карлович под хмельком приходил к вдове своего знакомого писателя - женщине, в которую он был безнадежно влюблен всю жизнь. Так как она его в дом не пускала, то ночевал он под ее дверьми, на лестничной клетке. Или история о том, как земляк-писатель, называвшийся когда-то другом, выгнал его из дому, под предлогом, что не терпит пьяных. Или история о том... Впрочем, таких историй сколько угодно. Да и сам Юрий Карлович не щадил себя в той самой главной книге, которую писал всю жизнь. Бери эти истории горстями. Если ничего другого взять не в состоянии. Но, как и у Багрицкого, это - история трагедии таланта. Багрицкий и Олеша - два варианта одной судьбы поэта. Где, как в пословице, - горе кувшину. Что кувшин по камню, что камень по кувшину - горе кувшину. Будь ты Арлекином, как Багрицкий, будь ты Пьеро, как Олеша, катаевская фраза остается единственно верной: "Он умел лишь писать великолепные стихи. Но они-то как раз никому и не были нужны..." Что из того, что Олеша писал прозой? В 1934 году, в речи на Первом съезде советских писателей, Юрий Карлович раскрылся, развернулся, как еж, брошенный в воду: "Шесть лет назад я написал роман "Зависть". Центральным персонажем был Николай Кавалеров... И тут сказали, что Кавалеров - пошляк и ничтожество. Зная, что много в Кавалерове есть моего личного, я принял на себя это обвинение в ничтожестве и пошлости, и оно меня потрясло. Мне хотелось верить, что товарищи, критиковавшие меня... правы, и я им верил. Я стал думать, что то, что мне казалось сокровищем, есть на самом деле нищета. Так у меня возникла концепция о нищем. Я представил себя нищим. Очень трудную, горестную жизнь представил я себе, жизнь человека, у которого отнято все... и я решил написать повесть о нищем. И я становлюсь нищим, самым настоящим нищим. Стою на ступеньках в аптеке, прошу милостыню, и у меня кличка "писатель"... Я этой повести о нищем не написал." Стоит добавить - и не мог написать. С последней трети двадцатых талантливые писатели умолкали на десятилетия. И, если что писали, то не для публикации. В стол. Исключений очень немного - и в каждом были особые обстоятельства. В конце-концов, так или иначе, поплатились все. Но большинство, не умевших ничего делать, кроме как "писать великолепные стихи" кормилось литературной поденщиной - инсценировками, экранизациями, переводами, очерками. И Олеша среди них. А каково мастеру заниматься подобными вещами - догадаться нетрудно. Это ситуация констатирована в литературе неоднократно - "ворованный воздух", "все равно, что есть собственный мозг" - удивляться ли отсутствию оптимизма и ранним смертям, довольно частым в писательской среде? Удивляться ли позиции нищего, избранной Олешей? Пьеро с засаленными рукавами, у которого от пощечин слетела вся пудра? Ведь он умел писать, как никто до него не писал: "В самом деле, у меня был запас великолепных метафор. Однажды даже чуть не произошел в лавке пожар от одной из них. Это была метафора о луже в осенний день под деревом. Лужа, было сказано, лежала под деревом, как цыганка... ...Я предполагал, что разбогатею на моих метафорах. Однако покупатели не покупали дорогих; главным образом покупались метафоры "бледный, как смерть", или "томительно шло время", а такие образы, как "стройная, как тополь" прямо-таки расхватывались. Но это был дешевый товар, и я даже не сводил концов с концами. Когда я заметил, что уже сам прибегаю к таким выражениям как "сводить концы с концами", я решил закрыть лавку. В один прекрасный день я ее и закрыл..." К счастью, на самом деле Олеша своей лавки не закрывал. Не мог. Он бы умер много раньше, если бы прикрыл свою лавочку. Она была его прибежищем и спасением. О муках творчества написано много. Считается, что именно из-за них преждевременно старятся и погибают творческие люди. Для писателей, чей век сплелся с веком Советской страны, абстрактные муки творчества могли показаться чем-то вроде освежающего компресса. Или фисташкового мороженого. Причина их мук, их немоты была не в отсутствии таланта, не в неумении выразить себя. Она была страшней: "...я интеллигент, наследник культуры, которой дышит весь мир и которую строители нового мира считают обреченной на гибель". Изначально чувствовать себя обреченным на гибель. Литературная общественность считала "Зависть" прекрасным началом творческого пути писателя. Поэт Олеша понимал, что это - конец. А муки творчества? У Олеши? Который не желал публиковать свои ранние стихи, потому что они слишком профессиональны? Который в двадцать минут мог написать стихотворный фельетон? Конечно, они его навещали. Иногда - "до безумия": "...Попытки восстановить жизнь. Хочется до безумия восстановить ее чувственно". Но муки творчества были семечками по сравнению с сознанием ненужности поэта посреди "гремящей бури века": "Пусть в эпоху наибольшего движения масс возникнет книга об одиночестве". Книга об одиночестве была обречена. Было ясно, что она не может быть опубликована. И все же Олеша писал ее. И даже немного издал при жизни. ("Немного издал" - это как у Высоцкого - "распяли, но не сильно"). Олеша, подобно придуманному им канатоходцу Тибулу, шел над площадью по канату, сплетенному из строчек – "Пусть я пишу отрывки, не заканчиваю, - но все же пишу!", "Я сочиняю отдельные строчки". Канат, сплетенный из строчек, оказался тугим и звенящим. И на удивление прочным. И если "все мы вышли из гоголевской шинели", то русская литература конца XX столетия вышла из исповедальной олешинской прозы. Из опубликованных "Ни дня без строчки". И в этом легко убедиться, открыв "Затоваренную бочкотару" и "Круглые сутки нон-стоп" Василия Аксенова, "О" Андрея Вознесенского, "Пушкинский дом" Андрея Битова... Список можно продлить. А ведь как выхолощена была книга "Ни дня без строчки" по сравнению с тем, что на самом деле писал Олеша! Нет, не по вине редакторов-составителей - В. Б. Шкловского и О. Г. Суок-Олеши. Советская цензура "вольных шестидесятых" просто не могла пропустить к читателю неправильного" Олешу. Но даже "правильный" - он оказался бикфордовым шнуром, подведенным под дворец "толстяков" официальной литературы. Искрой же была Одесса. Это было ясно, когда тексты Олеши публиковались отцензурованными. Тем более ясно это теперь, когда они появились в непричесанном виде: Чтобы родиться в Одессе, надо быть литератором. Я, впрочем, родился в Елисаветграде, но всю лирику, связанную с понятием родины, отношу к Одессе. Одесса представляется мне чем-то вроде вымышленного города Зурбагана, честь открытия которого принадлежала писателю А. Грину. Вся мечтательность моя была устремлена к Западу. России я не знал, не видел. Одессу сделали иностранцы... Мир был до войны чрезвычайно велик и доступен. Я не сомневался, что путешествия будут легчайшим делом моей жизни. Одесса - была уже в путешествии. Как бы оторванная от материка, она находилась во власти моря и матросов. В то же время материк, начинавшийся для меня железнодорожным полотном за станцией Одесса-Малая, представляясь мне серым казенным, всеми приметами своими схожим со зданием судебных установлений на вокзальной площади, - и это была в моем воображении Россия... Противопоставление Одесса - Россия станет противопоставлением творчество - официоз, истина - фальшь, талант - бездарность. Оно станет причиной гибели и величия одесского Пьеро. Как герой Гофмана, поделивший мир не на хороших и плохих, не на умных и глупых, не на добрых и злых, а на музыкантов и не музыкантов, Олеша делит мир на поэтов и не поэтов. Не потому, что им была выработана такая писательская позиция. Это не было сознательным выбором. Так была устроена его натура, его природа. Он видел так, как другие не умели. Дар особого видения присущ любому художнику. Не стоит добавлять - настоящему художнику, настоящему поэту. Эти ненужные эпитеты - издержки советского образа мыслей. Не бывает настоящих и ненастоящих поэтов. Бывает разная природа поэтического дара и разная степень одаренности. А ненастоящий поэт - какой же это поэт? Юрий Олеша был даже не столько человеком, сколько зрением, огромным глазом, впитывавшим мир, и устами, которые в муке выговаривали его новые имена. Как Адам, за день давший названия "всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым", - о, безусловно, Адам был не только первым человеком, но и первым поэтом на земле, - так и Олеша искал и находил имена "птиц небесных" и "зверей полевых", имена явлений природы, творений рук человеческих и движений души. И мучительно страдал от того, что вещи, обретавшие имя, оказывались никому не нужными. Страдал, обижался, как ребенок, который пришел к родителям сказать, что вот уже утро, что солнечный заяц, отскочив от стекла, заскользил по паркету, а хмурые папа с мамой советуют ему не мешать им спать. Олеша так никогда и не повзрослел - вечный ребенок, удивленный миром и обиженный на него. - Ты прекрасен! - говорил Олеша миру. - А иди ты, - отвечал ему мир. И появлялись такие горчайшие строчки: "Да здравствуют собаки! Да здравствуют тигры, попугаи, тапиры, бегемоты, медведи гризли! Да здравствует птица секретарь в атласных панталонах и золотых очках! Да здравствует все, что живет вообще - в траве, в пещерах, среди камней! Да здравствует мир без меня!" Речь даже не о том, что олешинский талант видения и называния не нужен был эпохе великих свершений, эпохе Днепрогэса, Турксиба и Беломорканала. Это само собой. Каким чудом Олеша умудрился в этом мире дожить до шестидесяти одного года и умереть естественной смертью, знает лишь Господь Бог. Вокруг него летели головы. Дело на него было заведено. Показания на Олешу, убийственные показания, давали под пытками его друзья и знакомые - Бабель, Стенич, возможно - Мейерхольд, возможно - Нарбут... Олеша хлопотал за арестованную в 1937 году свояченицу - Лидию Густавовну Суок-Багрицкую, а это был огромный риск. Но смертная коса террора обошла Олешу. Хотя слава его в тридцатых была очень громкой, а прославленные были под особым прицелом. Появились у Олеши даже последователи "олешианцы и неоолешианцы" - одного этого было бы достаточно для "десяти лет без права переписки". Но обошлось. И даже не потому, что Юрий Карлович бичевал себя публично, отрекаясь то ли от музыки своего друга Шостаковича, то ли от самого себя. И не потому, что в транспортной газете "Гудок", в которой в середине 1920-х работали Ильф, Петров, Катаев и Булгаков, стихотворные фельетоны Юрия Карловича, подписанные псевдонимом "Зубило", пользовались самым большим успехом среди простых рабочих-железнодорожников. Никакие самобичевания, никакие заслуги перед рабочим классом не могли спасти от ареста и расстрела. Террор не имеет логики - изничтожены страхом должны быть все: "Знаете ли вы, что такое террор? Это гораздо интереснее, чем украинская ночь. Террор - это огромный нос, который смотрит на вас из-за угла. Потом этот нос висит в воздухе, освещенный прожекторами, а бывает также, что этот нос называется Днем поэзии. Иногда, правда, его называют Константин Федин, что оспаривается другими, именующими этот нос Яковом Даниловичем или Алексеем Сурковым". Вот так, без нагромождения эпитетов, несколькими штрихами передает Олеша ощущение жути и абсурда происходящего. И все же, если бы даже не случилось того, что случилось, останься на весь двадцатый век Одесса таким же волшебным городом, каким она была в 1913 году, живи Олеша в самые комфортные и уютные времена, не миновать ему одиночества и обид. Давным-давно известно, что поэты всегда в конфликте с обществом. И они защищаются от него - кто как умеет. Кто уходит в пещеру, кто в башню из слоновой кости. Кто надевает маску арлекина-большевика, как Багрицкий, кто выставляет щит иронии, как Ильф и Бабель. Кто надевает доспехи откровенного цинизма - как Катаев, кто ледяной вежливости - как Жаботинский. Олеше же не досталось ни одного из этих спасительных качеств. Его талант, очевидно, реализовывался лишь в сочетании с какой-то запредельной, почти немыслимой искренностью и детской наивностью. И не той, с блаженной улыбкой свежего здорового идиота, которую так охотно культивируют некоторые литераторы конца XX столетия. А доверчивой, и поэтому не умеющей прощать обид. Олеша в своих писаниях всегда равен самому себе - зазор между лирическим героем и автором - бесконечно малая величина. Ни жизнь, ни общество не прощают поэтам такой степени обнаженности. Кстати, ее не стоит путать со стриптизом, которым с удовольствием занимаются на потребу толпы литературные калифы на час. Искренность Олеши стала источником его мучительных горестей, но она же придала неповторимость и глубину его прозе. Изгой в миру стал королем в литературе. Называл ли кто-нибудь себя учеником Олеши напрямую? Вряд ли. А вот тексты Олеши дали импульс к созданию поздних книг Валентина Катаева - "Разбитой жизни или Волшебного рога Оберона", "Травы забвения", "Алмазного венца". И, что любопытно, не только импульс. В "Книге прощания" Олеша пишет о Велемире Хлебникове. Один из отрывков посвящен смерти поэта: "Однажды, когда Дмитрий Петровский (спутник Хлебникова- Е. К.) заболел в каком-то странствии, которое они совершали вдвоем, Хлебников вдруг встал, чтобы продолжить путь. - Постой, а я? - спросил Петровский. - Я ведь могу тут умереть. - Ну что ж, степь отпоет, - ответил Хлебников. Степь отпела как раз его самого! Мы не знаем, где и как он умер, где похоронен". В "Алмазном венце" пишет о Хлебникове и Катаев, и тоже описывает смерть поэта, который в книге назван "будетлянином": "Потом уже стало известно, что оба они (Хлебников и его спутник - Е. К.) пешком брели по дорогам родной, милой их сердцу русской земли, по ее городам и весям, ночевали где Бог послал, иногда под скупыми северными созвездиями, питались подаянием. Сперва простудился и заболел воспалением легких художник. Он очень боялся умереть без покаяния. Будетлянин его утешал: - Не бойся умереть среди родных просторов. Тебя отпоют ветра. Художник выздоровел, но умер сам будетлянин, председатель земного шара. И его "отпели ветра". ...Кажется, он умер от дизентерии". Сходство отрывков несомненно. Впрочем, могут же два писателя-современика, долгое время бывших друзьями, написать об одной и той же легенде, популярной в литературных кругах, тем более, об одной и той же фразе, задевающей воображение. Конечно, могут! Но не только фраза Хлебникова одновременно поразила их воображение. То же случилось и со словами Маяковского. Вот Юрий Олеша, "Ни дня без строчки": "Маяковский пил мало - главным образом вино того сорта, которое теперь называется "Советским шампанским", а в те годы называлось шампанским "Абрау-Дюрсо". Когда я однажды крикнул официанту: - Шампанского! Маяковский сказал: - Ну, ну, что это вы! Просто скажите - "Абрау"!" А вот цитата из "Травы забвения" Валентина Катаева: - Выпьем по этому случаю шампанского, - предложил я. (То есть Катаев - Маяковскому - Е. К.) - Сколько раз я говорил вам, чтобы вы никогда не произносили этого глупого слова. Только выскочки и парвеню кричат на весь кабак: "Шампанского!" А всякий уважающий себя человек должен говорить "вино". А уж все окружающие должны сразу понять, что раз вы говорите вино, то имеете в виду именно шампанское, а не что-нибудь другое. И в ресторане никогда не кричите: "Шампанского!" Заказывайте официанту вполголоса, но внушительно: "Будьте так добры, принесите мне вина". Он поймет. Уж будьте уверены. Принесет что надо. ... я снял железную скобку, почти совсем бесшумно отвинтил пробку "абрау-дюрсо" и скромно налил в наши стаканы шипучее вино. Маяковский его только пригубил. Видно, не хотел пить. Он Вообще пил немного, преимущественно легкое виноградное вино, в чем сказывалось его грузинское происхождение". Можно сравнивать и дальше. Найдутся и еще удивительно похожие отрывки. Если учесть, что Олеша умер в 1961 году, "Трава забвения" датирована Катаевым 1964-1967 годами, а "Алмазный мой венец" 1975-1977, то нетрудно догадаться, кому принадлежит первичный текст, а кому - плагиат. Забавно, Катаева сплошь да рядом обвиняли в литературных кражах, называя жертвами хищений то Владимира Набокова, то Андрея Соболя, то еще Бог весть кого. Заглянуть же во всем доступный, уже хрестоматийный текст Олеши не догадывались. Ведь даже форма катаевских произведений адекватна форме "Ни дня без строчки", что бы там Валентин Петрович не писал об изобретенном лично им "мовизме". Эту форму в русской литературе, "застолбил" именно Олеша. И даже если предположить, что перед нами не плагиат в чистом виде - мало ли какие бывают совпадения - олешинская кристальная лаконичность выигрывает рядом с длинным объясняющим рядом слов, выстроенным Катаевым. Сравнение текстов - вещь прелюбопытнейшая. И как тут не вспомнить катаевскую фразу об Олеше: "...судьбой с самого начала нам было предназначено стать вечными друзьями-соперниками или даже влюбленными друг в друга врагами. Судьба дала ему, как он однажды признался во хмелю, больше таланта, чем мне, зато мой дьявол был сильнее его дьявола. Что он имел в виду под словом "дьявол", я так уже никогда и не узнаю". Лукавил Валентин Петрович. Он не мог не понять, что именно имел в виду Юрий Карлович. Олеша же лукавить не умел. |
_25.jpg){kind=small} |
_53.jpg){kind=small} |
_54.jpg){kind=small} |
|
_55.jpg){kind=small} |
||
.jpg)
 |
|
 |
|||||||||
 |
 |
 |
_51.jpg)
| Архивная копия сайта 2009–2019 |
 |
ОДЕССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ МУЗЕЙ |